Модели управленческих систем: теоретические заимствования и исторический опыт

«Каждый пишет, как он дышит – не стараясь угодить…»

Б. Окуджава



Для того, чтобы дать работающее определение имитационно-игровому моделированию, необходимо, на мой взгляд, определить само понятие МОДЕЛИРОВАНИЯ. Психологи утверждают, что конкретно-действенное мышление, вернее, единичный мыслительный акт,  уже есть  моделирование еще не прожитой, но вполне вероятной ситуации, в которой субъект еще не задействовался. Тот есть, еще практически не вступал в нее. Возникает функция своего рода предварительного проживания, прогностического промысливания. Бесконтактность, многократная вариативность и операциональность такой формы психического отражения есть результат сложнейшей эволюции всей отражательной функции человека. Насколько же тщетными и даже наивными представляются попытки создания этим же человеком искусственного социального аналога такого, моделирующего все и вся, универсума, каковым является мышление.  Носителем которого, безусловно, является один, отдельно взятый человеческий мозг, а никак не высокое собрание «единомышленников».



Очевидно, что любое человеческое сообщество, любая группа коллег, собравшаяся вместе для достижения единой цели, или функционально единого мыслительного феномена, суммой интеллектов не обладает, и уже потому коллективным мозгом не является. И не может быть таковым – по определению. Интегративное объединение функциональных возможностей коры головного мозга обеспечивается, как известно, работой всего иерархированного аппарата центральной нервной системы – в частности, работой мозжечка, координирующего разносторонние функции, осуществляемые различными структурами. Так что именно отсутствие в социуме, в «коллективном мозгу» этого самого функционального «мозжечка» делает вопрос о желанной сумме интеллектов участников круглого стола или мозгового штурма риторическим. Здесь скорее может идти речь о разности интеллектуальных возможностей. А при наличии вполне вероятного конфликта интересов - о дроби, если вообще не о минус степенной функции. Причем каждый случай такого искусственного объединения возможностей – особый. Недаром в такой жестко регламентируемой общности, как военное подразделение, самым эффективным способом развала организации является дословное, буквальное исполнение всех без исключения приказов (это отмечено еще в бессмертном творении Я.Гашека о похождениях бравого солдата Швейка). 


Вернемся к «коллективному мозгу». Это самонадеянное (судя по названию) сообщество неминуемо сталкивается с проблемой расхождения по целям (причем как по индивидуальным, так и по групповым целям), по средствам, и по возможностям их достижения. С проблемой многопланового расхождения не только интерперсонального, но еще и межгруппового, или межкланового. Тем самым поэтический образ и сама возможность существования так называемого коллективного мозга выглядят весьма проблематично.  Как и справедливость пословицы «ум хорошо, а два – лучше». Я совершенно с нею не согласен. Как правило, бывает хуже, и, порою,  весьма значительно хуже. Если вообще со временем не выливается в абсолютно карикатурное единомыслие, граничащее с коллапсом – напомню лишь  эпохальное заявление одного евразийского спикера о том, что «парламент не место для дискуссий»…


Вместе с усложнением стадных форм существования и с лавинообразным развитием потребностной сферы, человечеству в сравнительно недавнем, то есть, в более, чем четырехвековом прошлом, представилась возможность дорасти до семейно-цеховой (архаично-мануфактурной) организации производства. Коллективные формы организации труда изначально предусматривали распределение исполнительной функции по семьям, по цехам, или по специализациям, а мыслительно-организующее начало накрепко привязывалось к доминантному самцу,  лидеру или владельцу. Что нередко совпадало. Дальнейшая специализация и формирование крупных полицентрических сообществ вывело реальную управленческую функцию за рамки отдельной семьи или общины. Народы и государства в значительной мере унифицировали и глобализировали более древние и менее крупные формы организации совместной деятельности. Как и соответствующие им методы управления и развития.  Хотя остаточные признаки культурного самоопределения и специализации:

  • по месту проживания (село – поселок - город);
  • по национально-религиозным обычаям, нормам и традициям;
  • по этно-культурному укладу

довольно хорошо наблюдаются и в текущий момент механического, но не социокультурного доминирования унитарно-государственных конструкций…. Причем этот переход «из царства необходимости в царство свободы» (К.Маркс) явно носит нелинейный характер. При нынешнем общем ускорении развития информационного и ценностного пространства он чреват, кроме всего прочего, ни мало, ни много, еще и цивилизационным конфликтом.
Итак, создание работающего коллектива мыслителей и деятелей (не обязательно управленцев) есть весьма несовершенное по своим возможностям моделирование процесса их взаимодействия в предполагаемых обстоятельствах. Имеются в виду обстоятельства развития их общего дела. Дело в том, что перед нами не просто объект управления, а субъектно населенный объект. Более того, это системный «популятивный» (Г.П.Щедровицкий) объект. Под моделью управленческого процесса автор подразумевает не набор дефиниций, и не перечень статичных состояний участников (то есть – это не макет). Моделирование управленческих систем, как моделирование деятельности профессионально-должностных сообществ прошло в рамках СМД-методологии сложный путь. От терминологической заявки (при практически полном игнорировании всего, что было сделано и определено до начала «системного движения» в различных научных дисциплинах – как в смежных, так и в далеко отстоящих), и до реального развернутого полевого эксперимента с самыми разнообразными сообществами. 


Самым неприятным моментом в этом сюжете является то, что исторические уроки прошлого и прогнозы на ближайшее будущее, предлагаемые извне системы, ей впрок не идут. Мы, так уж сложилось исторически, богаче их, а потому живем бедно, но их к себе не пускаем. И это логично. Сами толком  жить не умеем, но всех соседей наставлять на путь истинный почитаем за долг и честь. И даже – за миссию. Странный получился империализм – ни себе, ни людям. Отсюда же  – поиски третьего пути, и отсюда – другая, только у нас имеющая хождение и езду, ширина железнодорожной колеи. Чтоб без мук и без дополнительных расходов ОНИ сюда не проникали со своими технологиями, товарами и идеями. Отсюда – никем не прошенное назойливое мессианство, западничество перед лицом Востока, и отсюда же – воровитое попрошайничество, почвенничество, схимничество, юродствование перед Западом. Внутренних ресурсов для выживания имеется в избытке, но пользоваться ими мы и не умеем, да и не хотим. Поэтому беспрерывно ищем ресурсы внешние, но в виду языкового и ценностного барьера, не умеем договориться, и не можем этот договор исполнить. Особенно это заметно на примере идейных заимствований. В том числе –  нижеследующих…


Эту часть эссе я хотел бы назвать так: Фредерик Тэйлор или Нафтулий Френкель? Другими словами, стоит ли нам стесняться своего, прожитого, если изучением чужого, находясь вне контекста его применения, мы все равно перекрыть имеющиеся дефициты адекватности не умеем? Зачем же мы десятилетиями мучаем своих студентов изучением науки управлять WASP-ми (белыми, англосаксами, протестантами), а кроме того, пуэрториканцами, китайцами, ирландцами и прочими эмигрантскими группами, зверски эксплуатируемыми на предприятиях далеких и мифологизированных USA? В нашей собственной культуре менеджмента были, и оставили свой неизгладимый след,  организаторы науки вроде косноязычного и малограмотного «народного академика» Т.Д.Лысенко, многочисленные организаторы производства и строительства типа Н.Френкеля, и прочие непревзойденные никем, кроме Мориса Чомбе,  Пол Пота и Йенг  Сари, специалисты в области языкознания. Что до  языкознания (видимо, сделать аналитическую геометрию партийной наукой им показалось сложнее), то имеются в виду не нынешние академического уровня депутаты В.Колесниченко и С.Кивалов, а всего лишь незабвенный семинарист-первокурсник Коба. Их опыт, и опыт их многострадальных современников, нам и следует изучать.  Ведь и наша, и та, заокеанская, управленческие надстройки над производственными отношениями вызрели естественным путем и, без всякого сомнения, были, и продолжают быть, прямым порождением системы, совершенно органичной - каждая по отношению к своему времени, и к своему  обществу. Поэтому прямой перенос их иструментальных, этических и мировоззренческих вершков на наши родные корешки идет как-то рывками, неубедительно. Возникает вопрос – а зачем?
Понятное дело, всемирно известное имя американца, даже на могиле которого написано комплиментарное «отец научного управления», пока что имеет совершенно иное хождение и совсем иной индекс цивилизационного качества, чем полублатное, полуноменклатурное имя одесского цеховика и афериста. Отметим, начавшего карьеру производителем всей мировой контрабанды на Малой Арнаутской улице, затем, естественно, ставшего узником Соловецкого лагеря особого назначения, а потом вознесшегося до поста руководителя строительства Беломорканала и генерал-лейтенанта НКВД-КГБ. И все же я рискну объявить следующее. Имея историю экономического развития, которая характерна для нашего  специфического менеджмента, мы можем не так уж теряться перед мировой закулисой. Наш собственный опыт изобилует примерами славного пути к вершинам научно-производственной пирамиды, которые связаны с именами товарищей Г.Бокия и Л.Берия. Профессиональные палачи в роли весьма успешных топ-менеджеров ядерного проекта, проекта генетических мутаций для выведения человека-робота, поисков в Тибете таинственной Валгаллы и чаши Грааля для ускорения процесса строительства коммунизма – это ли не истинный взлет от царства необходимости в царство свободы?  Хотя бы поэтому мы можем не тушеваться перед многотомными истолкованиями и разноязычными переводами трудов того же автора теории «человеческих отношений» на производстве Э.Мэйо, или изобретателя конвейера и психологического патернализма Г.Форда.  И тогда нам не придется, вслед за Сашей Черным, сокрушаться по недостижимому: «Где ж событья нашей жизни, кроме насморка и блох?».


Есть такие…. Значительная доля наших ракетно-ядерных и аэрокосмических достижений произведена как бы подневольным трудом, заключенными инженерами и учеными в так называемых «шаражках». Это еще не классический менеджмент, но зато работает - экономно и весьма продуктивно. Потому, что и за совесть, и за страх. Лесоповал и инженерно-технический прорыв системно произросли на одной и той же баланде, уровнявшей нацию в ее едином порыве из лагерей - к коммунизму. Поэтому нам, как никому на планете Земля, есть, чем удивить Запад, -  кроме, как визуальным предъявлением ему матери загадочного Кузьмы. Формально мы можем утверждать, что уровень высочайшего признания хоть и иногда, но все же соответствует уровню достижений. Так вот, на протяжении своей поразительной карьеры, изобиловавшей сокрушительными падениями и столь же головокружительными взлетами, тот же Н.Френкель неоднократно встречался и имел продолжительные разговоры с такими разнокалиберными лидерами эксплуатации человека человеком, как Михаил Винницкий (Мишка Япончик) и Сосо Джугашвили (Иосиф Сталин). Вряд ли изобретатель системы надбавок и премий Фредерик Тэйлор вел аналогичные производственные и экономические беседы с Аль Капоне, или, скажем,  с Франклином Рузвельтом.
Это совсем не значит, что мы лучше или честнее. Нет, это значит, что мы менее связаны традицией, и более естественны в способах реорганизации своего сообщества. В конечном счете, как пели приснопамятные гардемарины, «Судьба и Родина – едины». Кстати, если заменить последнюю пару символов на «Народ и Партия», получится та же смысловая сумма, что и от смены мест отсидки на места заседаний. Верую, что эта закономерность справедлива и при обратном прочтении. Космический бросок из царства необходимости  (видимо, из пересыльной тюрьмы в Баку, и из каторги в Туруханске) в царство свободы (очевидно, что в кремлевский кабинет,  и на дачу в Кунцево) для нашей цивилизации столь же органичен, сколь перерастание империалистической войны в гражданскую, а гражданской - в мировую.


Что странного? Прибавочная стоимость есть технология несправедливого распределения и замаскированного отъема, а лигитимность – лишь некоторая условность в соблюдении пунктов общественного договора. Разве не так? А если так, то прав был А.И.Солженицын, когда отфиксировал в «Архипелаге ГУЛАГ» и в «В круге первом» устами своего героя Бобынина единственную реально работающую ролевую и статусную структуру советского общества – устойчиво разделенную на шесть классов по тюремному ранжиру. И если признать, что советский и постсоветский  социум  иерархирован и беспощадно разделен по А.И. Солженицыну (а не признать этого невозможно), то тогда нужны реальные практики в области реально (противоналогово) действующего менеджмента. Нужна юриспруденция, борющаяся за чистоту коррупции, а не за ее уничтожение. То есть, нормирующая то, что есть, и что системно задано, а не то, что должно быть, должно иметь место согласно нормативным актам. Нужны нормы и описания, которые соответствуют динамике и законам общества в том виде, в котором оно существует. Или не декларативно желает существовать.  Иначе «эта любовь, целиком взятая из жизни голубей» (М.Жванецкий), этот «не летающий самолет», это «стенобитное орудие, которое нашими стараниями превратилось в надежно обжитую крепость»  (И.Эренбург) окончательно превратит шестую часть нашей и сопредельной суши в полигон для испытания неработающих теорий. Далее – о моделях, которые призваны испытывать все эти теории на реализуемость – под конкретных исполнителей.


Представлять читателю рефлексивную Игру только, как метод консультативного воздействия – и верно, и неверно. Дело в том, что этимология слова «метод» предусматривает некое инструментальное, даже рецептурное начало в употреблении этого слова. Поэтому проще всего, не мудрствуя лукаво, видеть в любом методе набор приемов. Тем более, что разнообразные нормы общения, которые использует в играх открытого типа  игротехник, исчерпывают видимое взаимодействие, которым двигается рабочий, собственно консультативный, процесс. Но метод развивается, совершенствуются его элементы и появляются новые контексты его применения. Стартуя, как набор приемов, он при разнообразии обслуживаемых им управленческих коллизий со временем вырастает в культурный феномен, имеющий признаки системы. Накопление ценностного, культурного, мировоззренческого массива, которое происходит в ходе развития  любой целеустремленной системы конфликтных действий и противодействий, обычно происходит годами. И даже судьбами. Но в развитии «системного движения», кроме этого очевидного вектора, ведущего от практического применения к теоретическому осмыслению, и далее, к возведению в ранг самостоятельного явления культуры, имеет место и другое начало.


В недрах посттоталитарного осмысления исторических реалий зародилась самобытная, самой инициативностью своей неприемлемая для идеологического контроля, мыслительная альтернатива. Появились особые представления о приоритете критерия реализуемости по отношению к критерию истинности. Ранее они один другому ничего не ограничивали – ни суетливого безделья, ни практической неприменимости. Произошло накопление «системомыследеятельностных» теоретических конструкций, означавших новую практику мыслительной работы с системными «популятивными» объектами. Ранее их особенность и несводимость к ранее известным не обсуждалась. Появились схемы, выражающие отдельно структуру объекта и способ работы с ним – методологические подлежащие и сказуемые. Прозвучала мощная, неожиданная, и мировоззренчески дерзкая (то есть, «проблематизирующая») идея «распредмечивания» в работе со сложными субъектно населенными объектами. Были заявлены полипредметность и переход от частных методологий отдельных наук к разработке и практическому применению новых, мета-методологических конструкций. И, как полигон, предназначенный для их отработки в «системных практиках разного типа» (Г.П.Щедровицкий), был построен сам развивающий, коммуникативно-осредствляющий институт Игры. И очень быстро населен. Населен в основном молодыми людьми, которые в новых методологических построениях особой нужды не ощущали, а в способах манипулирования себе подобными – очень даже. Тем временем рефлексия, как метапозиция, как состояние, как технический манипулятивный прием, как рабочий процесс, и как регламентированный жанр обсуждения в этом многогранном и противоречивом ее понимании стала широко обсуждаться и интерпретироваться в обществе. «Понимать» и «следовать за» потеряли характер синонимичности. Таким  образом, культурный фон, имевший логическое и гносеологическое начало в работе МЛК (московского логического кружка) и, позднее,  ММК (московского методологического кружка), начиная с середины 50-х годов ХХ-го века, к концу 70-х получил мощнейший толчок к популяризации и к институированию.


Несмотря на более, чем полувековую историю своего развития, СМД-методология и порожденная ею игропрактика продолжают оказывать свое позитивное влияние на тех, кто видит в теоретической беспомощности различных социальных практик и в продолжающейся стагнации института науки поле для настойчивых поисков принципиально честной и последовательной гармонизации того, что «объясняет мир» с тем, что может «этот мир изменить» (К.Маркс).
Заявленный в начале 80-х годов развернутый и многоплановый переход философской школы Г.П.Щедровицкого от теоретического осмысления общих и всеобщих теорий систем к реальному эксперименту с культурно-коммуникативной  организацией деятельности был встречен очень по-разному. В частности, он был встречен массовым авторекрутингом неофитов и интерпретаторов – с одной стороны интеллектуального сообщества, и полуироничным игнорированием без аргументированных возражений – с другой. Значение и роль этого мировоззренческого поворота в жизни страны (и стран постсоветского пространства) не только не осмыслен и не соотнесен с тем, что происходит в социуме, но даже и не очень качественно присутствует там, где никакой из известных институтов организации интеллектуального пространства не работает столь последовательно и столь эффективно. Изначально скромная доморощенная методологическая секта, состоявшая в 50-е годы из нескольких молодых философов, смогла дорасти до масштабов неформального методологического колледжа, московского, а затем и международного аналога Педагогической провинции, советской Касталии, или русского Вальдцеля (Г.Гессе). Характерно, что это происходило на фоне глубокого и последовательного  разложения посткоммунистической науки, как социального института, на фоне циничного обюрокрачивания науки же, но как профессии,  как вида инновационной деятельности.  Все произошло во время – в СССР появились признаки интеллектуального коллапса, имеющего продолжение и после его развала. Дефицитная системная функция надежно прикрыта функционально умирающей административной структурой.


Нынешнее отсутствие или полузачаточное состояние (что еще хуже) институтов гражданского общества сопровождается его властной имитацией. Эта имитация происходит в форме создания и тиражирования его (гражданского общества) муляжей в виде придворных советов и ассамблей.  Сюда же следует отнести и содержание прикормленной «системной» оппозиции. Все это с головой выдает основную печаль нового правящего класса. Дело в том, что тиражирование социальных муляжей, как отдельных аксессуаров гражданского общества, особенно необходимо в условиях тлеющей гражданской войны. А примеров утилизации такого рода процессов сегодня полно – от бывшего югославского анклава до Ливии и Сирии включительно. Из сказанного следует – развитие и применение игрового моделирования управляемых систем есть не просто желаемое, а и жизненно необходимое направление любой ориентированной на развитие социальной практики.